November 1st, 2019

В день по цветочку

Цветы продолжают торжественную встречу. Сегодня настала очередь выступить вот этому скромному цветочку, названия которого я не знаю.

У гибискуса вот-вот распустятся ещё два бутона, но гибискуса у меня в журнале много, так что он не в счёт. Кто следующий? Наверное, абутилон, но вряд ли это будет завтра.
==

Вчера я написал одну вещь неверно. То есть, формально верно, роман «Луна и грош» действительно о художниках. Но на мой взгляд более значительны там описание закрытой английской школы и проблемы семейной жизни чуждых друг другу людей. В романе образ Милдред – один из самых ярких образов мелких сволочушек, которых Моэм расписывает как никто. Ах, скольких я таких встречал! Впрочем, штучек шесть, не более.

Я обещал сделать выписки из «Пирогов и пива». Я сделал всего три. Это не вершина мысли, это рассуждения о писательском труде. Я выбрал их потому что это имеет некоторое отношение к ЖЖ (к другим соц. сетям – не имеет). Выделения – мои. Кому не интересно – пропустите до фото.

--
Некоторое время назад я прочел статью Ивлина Во, где он заметил, что писать романы от первого лица — прием недостойный. Очень жаль, что он не объяснил почему, а просто бросил это замечание походя: хотите — верьте, хотите — нет, наподобие Евклида с его знаменитым наблюдением о параллельных прямых. Я могу указать причину, по которой некоторые романисты — такие, как Дефо, Стерн, Теккерей, Диккенс, Эмили Бронте и Пруст, хорошо известные в свое время, но теперь позабытые, прибегали к методу, который осудил Ивлин Во. Становясь старше, мы все в большей степени осознаем людскую сложность, непоследовательность и неразумие, и это служит оправданием для писателя, который в пожилом или преклонном возрасте вместо того, чтобы размышлять о вещах посерьезнее, интересуется мелкими побуждениями воображаемых персонажей. Ибо если для постижения рода человеческого следует изучать человека, то явно разумнее взять в качестве предмета для изучения непротиворечивые, осязаемые и содержательные вымышленные образы, чем иррациональные и смутные фигуры из реальной жизни. Иногда романист, как всеведущий бог, готов рассказать вам все о своих персонажах; но иногда бывает и иначе, и тогда он рассказывает вам не все, что можно о них знать, а лишь то немногое, что знает сам; и поскольку, становясь старше, мы все в меньшей степени ощущаем себя богоподобными, то не следует удивляться, что с возрастом романист все более утрачивает склонность описывать что бы то ни было сверх того, что он познал из собственного опыта. А для этой ограниченной цели первое лицо единственного числа очень удобно.
--
А вот автор, точнее, первое лицо, встречает школьного товарища. Им примерно по 60.

Мне стало не по себе. Он родился, научился ходить, потом стал взрослым, женился, имел детей, и они, в свою очередь, имели детей; судя по его виду, он жил в непрестанной работе, в нужде. Он свою жизнь уже прожил. Я обдумывал планы новых книг и пьес, был полон надежд на будущее и чувствовал, что впереди у меня еще много трудов и радостей, — и все равно другим я, наверное, казался таким же пожилым человеком, каким он показался мне.
--
Я погрузился в размышления о жизни писателя. Она полна испытаний. Сначала ему приходится терпеть нужду и равнодушие; потом, достигнув кое-какого успеха, он должен безропотно принимать все капризы судьбы, которые с этим связаны. Он целиком зависит от ветреной публики. Он отдан на милость журналистов, которые хотят брать у него интервью, и фотографов, которые хотят его фотографировать; на милость редакторов, которые выколачивают из него рукописи, и сборщиков налогов, которые выколачивают из него подоходный налог; на милость высокопоставленных персон, которые приглашают его на обед, и секретарей всяких обществ, которые приглашают его читать лекции; на милость женщин, которые хотят выйти за него замуж, и женщин, которые хотят с ним развестись; на милость юнцов, которые норовят получить у него роль, и незнакомцев, которые норовят получить у него денег взаймы; на милость словообильных леди, которые просят совета в своих семейных делах, и серьезных молодых людей, которые просят ответа в своих литературных поисках; на милость агентов, издателей, антрепренеров, зануд, почитателей, критиков и своей собственной совести.
Но есть у него одно возмещение. Что бы ни лежало у него на сердце — тревожные мысли, скорбь о смерти друга, безответная любовь, уязвленное самолюбие, гнев на измену человека, к которому он был добр, короче — какое бы чувство или какая бы мысль его ни смущали — ему достаточно лишь записать это чувство или эту мысль черным по белому, использовать как тему рассказа или как украшение очерка, чтобы о них забыть. Писатель — единственный на свете свободный человек.


Тут я не согласен с Моэмом. Написать и забыть, освободиться? – это как у кого. Тут другая вещь: напишешь – и помнишь то, что написал, а не то, как оно было.

И ещё очень важное замечание Моэма. Критики и публика носятся с разными писателями. Потом в классики попадают только гении, остальных забывают. Но гении, с которыми не носились – остаются безвестными.
==


Кошки реагируют на погоду: спят. Это одиноко устроился Васенька Эмрис. Остальные собрались кучками. Самая большая – конечно же на кухонной батарейке.