April 28th, 2020

Бюрократы VS интеллигенты

Интеллигент и бюрократ выполняют одну и ту же работу в одних и тех же учреждениях и на одних должностях. Различаются они в решении основного вопроса социологии. Для интеллигента жизнь (точнее, социум) первична, а государственность (вообще, всякая административность) вторична. Для бюрократа первична та административная система, в коей он обитает; её он стремится сохранить, не щадя жизни  ни своей, ни чужой, ни жизни на Земле.

Единство и борьба интеллигенции и бюрократизма двигают общество вперёд.  Когда эта борьба идёт с переменным успехом, общество стабильно. Что происходит, когда борьба идёт с постоянным успехом бюрократии, мы хорошо знаем.  Что происходит, когда борьба идёт с постоянным успехом интеллигенции, не знает никто, потому что такого ещё не бывало.

Как и все люди,  бюрократы делятся на честных и нечестных. Честный бюрократ работает, не щадя ни других, ни себя; нечестный не щадит только других.

Интеллигенты также делятся на честных и нечестных. Честные интеллигенты, вопреки общепринятому мнению, не являются вымирающим классом. Такое мнение складывается из-за кажущейся нелогичности, иррациональности существования честного интеллигента. Его существование кажется  экономически  необоснованным. Да и вообще, просто непонятно, как, на что он живёт, почему отказывается жить лучше.

На самом деле честные интеллигенты регулярно появлялись во все времена и во всех местах. Их наличие необходимо для существования самого общества. Без них общество не может приспосабливаться к новым условиям, так как любая выдумка  бюрократа неконструктивна.

Если бы появление честных интеллигентов и поддержка обществом их числа на некотором уровне не были обусловлены, не существовало бы самого общества. Бюрократы чувствуют это и стараются придерживать продвижение интеллигентов по службе, но держат (даже лелеют) их в своих учреждениях как исполнителей и как резерв на случай форс-мажора. После стабилизации ситуации интеллигента возвращают в исполнители.

Интеллигент, работающий в бюрократическом учреждении, - предатель в своём лагере и саботажник в чужом. Стрессы и моральное неустройство ему обеспечены. Но  стрессы есть везде.  А саботаж особенно одиозных бюроштучек даёт и положительные  стрессы.

Интеллигент, ставший ренегатом и перешедший в бюрократы, обязательно теряет чувство юмора. Бюрократы не шутят. Бюрократы очень серьёзно говорят о своей работе. Невозможен был бы сборник анекдотов "Бюрократы шутят". Поставить под сомнение серьёзность своей работы, пошутить над ней, может только тот, кто знает, что его работа действительно серьёзна и нужна. А бюрократ знает (скорее - чувствует) настоящую цену своей работе и именно поэтому не может допустить шуток на эту тему.
==
Однако же, в защиту бюрократии следует сказать, что бюрократическая система работает, причём, работает предсказуемо. До форс-мажора. До форс-мажора.
==
И ещё надо добавить, что разнообразие в эту картину вносит криминалитет. Здесь он не рассматривается.

Свидетельства былой катастрофы

Про Чернобыль я услышал не 26 апреля, а 28-го в понедельник, в 8 часов 30 минут.
В 8.30 начался мой рабочий день, и ровно в 8.30 у меня зазвонил телефон. Если на работе в понедельник телефон звонит точно с началом рабочего дня – это верный признак, что случилась крупная гадость.

Поднимая трубку, я ожидал услышать, что случилась какая-нибудь крупная неприятность с вычислительной машиной или с кем-либо из сотрудников лаборатории. Вместо этого услышал неожиданное сообщение, важность которого я тогда сильно недооценил. Звонил мой одноклассник, с которым мы не виделись несколько лет. В школе мы были дружны. Потом учились в университете на разных факультетах, но иногда виделись. Потом он распределился на ядерный реактор под Минском, и я слышал о нём только через общих знакомых.

Сказал он следующее: «Отнесись серьёзно, не думай, что это первоапрельская шутка. На атомной станции в Чернобыле (мне ничего не говорило это слово, и тогда я его не запомнил) – крупная авария. Облако сейчас над нами. Закрой все окна, сиди дома, никуда не выходи, и своим скажи всем. Но вообще, говори об этом поменьше». И всё, больше он ничего не сказал. До этого он мне ни разу не звонил, и откуда узнал мой рабочий номер – не знаю.

То, что мой одноклассник решил пошутить, мне в голову не пришло. За неделю до этого мы с женой купили дом, и сейчас наш сын (въехавший в этот дом сразу из роддома) наверняка лежал во дворе под тенью только-только распускающейся груши. Телефона в доме не было, а слова «мобильник» тогда тоже не было. Я скороспешно понёсся домой, режим моей работы позволял это сделать. Сын лежал в коляске и дрыгал голыми ножками, а жена стирала пелёнки под открытым небом. Выстиранное бельё тоже открыто висело под небом.

Может быть, я отнёсся к этому сообщению недостаточно серьёзно, позаботившись только о своей семье? Но что я мог сделать ещё, кроме как спрятать под крышу свою семью? Кому и как громко я мог объявить про радиацию? И какие у меня были основания – звонок бывшего одноклассника? Объявить об опасности должны были власти, но специалисты-ядерщики, обнаружившие радиоактивный фон, не сумели их в этом убедить. А может быть, и не пытались? Мой одноклассник ведь не присутствовал при разговоре руководства своего НИИ с партийными властями.

А то, что дело серьёзно, я понял вечером, когда по радио официально объявили, что ядерного взрыва не будет. Значит, возможность взрыва была… 
==

Так в жизни получилось, что с одноклассником, предупредившим меня о радиации, я так и не виделся. Я даже не знаю, где он сейчас, жив ли. Но потом я встретился с однокурсником, который работал на вычислительном центре при реакторе, и он рассказал, как там встретили Чернобыль. Я ему верю, но сам я там не был.

Рано утром сработали датчики радиации. Естественно, подумали на свой реактор. Ведь радиоактивное облако идёт не мгновенно. Если авария произошла в Ленинграде, Смоленске, Игналине, Ровно или Чернобыле, то об этом должны были известить оттуда и из Москвы, но никто не извещал. Значит, решили, это у нас: обычное заблуждение добросовестного работника в добросовестности других..

Во все стороны были направлены передвижные лаборатории. Жителей посёлка предупредили не выходить из дому. Подготовили автобусы для эвакуации. Прибывающих из города на работу сотрудников задержали в автобусах (это были специальные маршруты для подвозки сотрудников).

Но передвижные лаборатории стали докладывать, что по мере удаления от своего реактора фон возрастает! В реакторе повреждений не нашли. Директор позвонил в Москву и стал извиняющимся тоном мямлить, что у нас непонятная ситуация. Выслушав ответ Москвы, он сначала положил трубку, а потом (очень культурный интеллигентный человек был) с применением ненормативной лексики минут десять рассказывал, что он думает о Москве и Киеве (Чернобыль он не упоминал: ведь судя по фону самого Чернобыля могло уже не быть).

А дальше… Дальше он доложил Первому секретарю ЦК КПБ Слюнькову, и все дальнейшие решения, кому и что говорить, от него уже не зависели.