murryc (murryc) wrote,
murryc
murryc

Соседи

Вчера я встретился на улице со своим бывшим соседом, цыганом. Наши деревянные дома без удобств стояли на разных улицах, но соприкасались участками. 4 года назад наши дома  снесли, на их месте построили элитный дом для сотрудников МВД, а нам дали по ячейке с удобствами в коллективной пещере из искусственного камня. Хотя пещера у нас одна, но ячейки далеко одна от другой, и встречаемся мы редко, а когда встречаемся – я обычно несусь на работу, на базар, в магазин, и т.д. Цыган, конечно, - более свободный человек. Вчера я никуда не торопился, и мы поговорили. Вспоминали нашего третьего соседа, ближайшего ко мне. Придя домой, я решил написать о нём хоть что-то и сохранить хоть где-то.

Дед Толик

До того, как мы купили дом, ни я, ни жена никогда не жили в собственном доме без удобств. И во многом помог нам обустроиться наш ближайший сосед, старый дед, владелец такой же старой халупы. Помог и материально, и советом, и своим примером.

По нынешним временам материальную помощь принято ставить на первое место. Но вот она-то была невелика, хотя если вспомнить кодрант вдовицы (Мк.,12,42), то и не мала: дед жил небогато. Дед подарил нам двуручную пилу, лом, “лапку” (гвоздодёр), но значительно важнее то, что он всегда указывал, где можно разжиться старыми досками и кирпичами, где валяется выброшенная лестница, кусок битума, и т.п. Дед никогда не пытался взять ни деньгами, ни натурой за “прокат” своих инструментов: длинной лестницы, вёдер, тачки. Ему также не приходило в голову, что я могу взять с него за какую-либо услугу, которые он иногда, не часто, просил оказать: спилить дерево, починить забор, приделать запор к калитке. В общем, нормальные добрососедские отношения, о которых не следовало бы и упоминать,  если бы остальные соседи вели себя так же.

Когда мы заселились, деду подходило уже к семидесяти. Он был маленький, худенький, с большим крючковатым носом. Он прихрамывал на одну ногу, ходил небыстро, но суетливо, с припрыгом. Голову он держал набок, высматривая всё вокруг откровенно любопытными пронзительно голубыми глазами. Он очень напоминал птичку, особенно, когда залезал на дерево собирать груши.

Во время войны дед (тогда, конечно, совсем ещё не дед) был в эвакуации на Урале, чистил там котлы и градирни и приучился не бояться высоты. Он приставлял к груше лестницу, залезал на развилку, втаскивал лестницу наверх, пристраивал её на сучки, залезал выше, и так, бывало, ещё раз или два. Грушевые деревья на его участке были мощные, устремлённые вверх. Деда вверху совсем не было видно, только время от времени спускалось сверху на верёвке ведро с грушами.

Деда на улице знали все. И дед знал всё, всех, обо всём и обо всех. Ни одно событие без него не обходилось. В самих событиях он, как правило, не участвовал, но всегда присутствовал и всегда был в курсе. Дед был большой любитель поговорить и всегда всех обо всём распрашивал. Но при этом не брал на веру чужих слов и всегда имел своё мнение. Он очень любил слушать чужие мнения, причём любые, независимо от собственного отношения к собеседнику и к высказываемым идеям. Он любил и сам высказаться и развернуть свою теорию, но это он делал не с каждым.

В нас с женой дед нашёл благодарных и благодатных слушателей. В то время шли первые годы перестройки. Трёп по всем средствам массового оболванивания шёл непрерывно. Листовки совали в почтовый ящик каждый день. Дед был очень небезразличен к внутренней и внешней политике. Он слушал по телевизору всю эту мутятину и, услышав что-либо особо впечатляющее, стучал нам в окно и, страшно увлекаясь, кричал: “Слышь! Ты послухай, што говорять! Ну этот! Ну который той! Ну, в клетчатом спинжаке!”. Если высказывания были не такие впечатляющие, дед выходил во двор к нашему забору и ловил, когда мы будем проходить мимо.

Дед не был замучен излишним образованием, но взгляд на политику, на жизнь имел здравый и государственный. Во многом из того, что тогда происходило, он разобрался лучше нас. К сожалению, слушать его обычно времени не было: первое время после вселения, да и потом, у нас было много работы по обустройству дома.

Много интересных мыслей дед высказывал по поводу избрания нашего президента. Если будет возможность, я эти мысли нашему президенту обязательно перескажу, но это вряд ли: президент наш охотно слушает спортсменов, военных, милиционеров, колхозников; заигрывает с финансовой олигархией, с разной делолюдью и с теми, кто воображает себя культурной элитой, а чтобы послушать трудовую интеллигенцию - этого я у президента не припомню. О том, что главной производительной силой является трудовая техническая интеллигенция, а не банки, как на Диком Западе, он, по-моему, не подозревает. И вряд ли чувствует, что настоящее творчество именно там: в машиностроении, в технологии, в программировании, т.е., там, где сочетаются с творчеством вещественность и дисциплина изделия. Среди художников сейчас принято, например, вместо лиц изображать перекошенные рожи. Ну-ка, попробуйте перекосить шестерёнку, оконное стекло или молекулу этилоксиэтилпарафенилендиаминфенолсульфата! А из этих шестерёнок и молекул учёные и технологи умеют создавать красивые, поэтичные, смелые и полезные вещи.

Ну, это я отвлёкся. Дед меня часто отвлекал своими идеями и рассуждениями, отвлёк и сейчас..

Дед близко к сердцу принимал не только государственные, но и просто чужие проблемы, в частности - наши. Он всегда знал, что мне надо, и сам, без распросов, давал советы, где что раздобыть. Не всегда его советы были наилучшие, зато всегда искренние и бескорыстные. Помню, для печи мне нужна была глина. Дед узрел, что хозяин в двух кварталах от нас копает сливной колодец и выбрасывает хорошую глину. Так дед быстренько договорился с тем хозяином, прибежал ко мне бегом, раздобыл и прикатил мне тачку для глины. Вот такой добрососедский поступок. Тем удивительнее было для меня, когда я через пару лет нашёл на дедовском участке замечательную глину. Выходит, дед хозяйствовший на участке с 1955 года, в своём саду никогда не копал.

Садовод дед был никудышный. Деревьям он не мешал расти как им вздумается, прививками и омолаживанием не баловался. Но сад у него был большой, старый. Сам он яблок и груш не ел - были не по зубам. Отборные яблоки и груши дед недорого продавал в центре города на улице, а кривые, побитые и просто лишние - доставались нам. Между деревьями у деда сплошь были насажены кусты крыжовника. Крыжовником дед тоже торговал на улице и тоже недорого. Кроме того, дед приспособился торговать крыжовником на корню: покупатель проходил на участок и сам обирал кусты. Между кустами крыжовника по всему участку росла одичавшая садовая земляника.

Не надо думать, что свои яблоки и груши дед сплавлял нам только потому, что не мог их использовать. Дед всегда угощал наших деток, да и нас, не только фруктами, но конфетками, домашним печеньем, домашней колбасой. Сам же, напротив, уклонялся от подарков, говорип: “Мне не нужно”. Дед вообще очень щепетильно относился к чужой собственности и чужого не брал никогда.

Дед был храбрый человек. Он не боялся совать нос во все истории и заговаривать с любой компанией. Конечно, возможно, что он считал, что бояться ему на нашей улице нечего и некого: право на это давали ему возраст и его всеобщая известность. Наверное, не без того, но и свою личную храбрость он пару раз продемонстрировал.

Раз к нам во дворик зашла молодая сенбернарочка размером с телёнка и попросила покушать. Собачка нам понравилась, кое-что мы в её ротик-чемоданчик забросили. Когда кормить её было больше нечем, собачка заскучала, птеродактилем вспорхнула над забором метр двадцать высотой и оказалась во дворике у деда. Мы услышали взволнованный голос деда: “Ей! Тебе чего! А ну, пошла!” и увидели нашего маленького дедка со здоровенным дрыном в руке. Собачка была его не намного ниже и существенно тяжелее. Собачка с интересом наступала на деда, а он прижался спиной к сараю и очень решительно ей втолковывал, чтобы она уходила.

Закончилось всё хорошо, собачке я показал, как выйти с участка, и она пошла восвояси, а может ещё куда. Дед долго поминал эту собачку. Время от времени он говорил: “А эта, ну, тая. Это же надо, какая, а? Слышь, а ведь она ещё подрастёт, это точно”. Мы с женой тоже долго поминали сенбернарочку: это был бы не злой и надёжный сторож. Но мы не могли её себе оставить. Во-первых, у неё наверняка был хозяин, во-вторых, чем бы мы кормили такую животину?

В другой раз какая-то подвыпившая компания стала разламывать забор соседу напротив. Осталось неизвестным, был ли там кто дома, потому что из дома никто не вышел и не откликнулся. Но с нашей стороны улицы на шум и треск выскочили трое: сосед-шофёр с монтировкой, я с “лапкой” и наш маленький дедок со шмайсером. Увидев деда, хулиганы моментально растворились в воздухе. У кого сейчас шмайсер, и были ли там патроны, я не знаю, мне показалось, что там и затвора не было.

Книг и газет дед не читал. Телевизор смотрел постоянно, но почти только одну политику. Разные ток-шоу, конкурсы он просто не понимал, а кино смотрел умеренно, причём сериалы из буржуйской жизни и боевики вообще не смотрел. Кино он смотрел только про нашу жизнь, не делая различия между кино художественным и документальным. Художественному фильму он мог поверить, а мог и не поверить, но не потому, что видел в нём художественное произведение, а потому что политики и репортёры вообще часто врут. Бывало, что он начинал пересказывать мне содержание художественного фильма и оспаривать приводимые там факты так, что я не сразу понимал, что это он рассказывает кино. В то же время, он очень здраво и правильно оценивал болботню политических деятелей вокруг экономики и перестройки.

"Ну что они там говорят о фермерах, - возмущался дед, - разве фермер страну накормит? Кто при царе страну кормил? Разве хозяин? Помещик кормил! А хозяину зачем страну кормить, хозяин себя хочет кормить. Хозяин посеет укроп и будет зеленью торговать. А то - на бутылку наработает, и - будя! Так и фермер ваш. А кто хлеб будет растить, если колхоз отменить? Помещика создай, а не фермера, тогда и колхоз распускай!"

“А помещика поди, создай, - продолжал дед, - помещика, думаешь, потому прогнали, что с ним хорошо жилось? Не-е-ет, помещика погнали потому, что душу он переел, этот пан; а новый что, лучше будет?”

Вот так, на трёх пальцах, дед объяснял всю экономику и всю политику и бывало, что попадал очень точно. Особенно много он говорил о разделении наших республик. “Это же надо, - сокрушался дед, - вот мы, вот Россия. На границе у меня милиционер паспорт проверяет и в мешок смотрит. А кто его, самого кормит, кто будет жуликов ловить, пока он мне в мешок смотрит! Говоришь - это другой милиционер? А он раньше что делал? Робил? Так теперь в мешок смотрит. А робит кто? А ещё в каждой республике президент. Да ещё от каждой республики в ООН сидят. Это ж сколько на них колбасы треба! Разделили страну... Чтоб их так самих разделили!” 

Несмотря на внушительный возраст, дед был стихийный атеист и убеждённый антиклерикал. Каждый раз, когда по телевизору сообщали об открытии новой церкви, дед обязательно ловил меня во дворе и говорил: “Во церквей-то понастроили! Колбасы теперь будет - навалом!” Особенно он возмущался, когда старая компартейская номенклатура повалила в церковь стоять со свечками. “Это же надо! Деньги народные в сберкассе хапнул - и в церковь. Из пушки бух в парламент - и в церковь! Разделил страну - и в церковь! Покаялся - и всё можно. А попы и рады!”

Табака дед не курил, а пил очень умеренно и только по праздникам. Пару раз напился изрядно, но вёл себя очень прилично: сидел в своём дворике на лавочке и пел песни с очень сложной мелодией. К сожалению, я их совершенно не запомнил, а попросить потом их спеть - постеснялся. Хотел, но как-то думал, ещё успею. А дед стал вдруг угасать, всё больше и больше, и умер. О многом я хотел его распросить, но так и не успел. Причиной была не моя занятость, а то, что дед, будучи спрошен, отвечал обычно очень кратко на вопрос, а потом очень долго говорил о политике, а не слушать было уже как-то неудобно.

Жил дед хлопотливо, всё время был чем-то занят. Копошился в сарае, что-то прибивал, что-то точил, куда-то бежал. Телевизор он смотрел много, но только во время еды и по вечерам. Как-то он сказал мне: “Вот вспоминаю свою жизнь и сам себе думаю: Вот был я молодой, ну, лет сорок, спал три-четыре часа в сутки, вставал ни свет, ни заря и всё работал. Зачем, для чего? И меньше бы на жизнь хватало. Наверное, мы заражены этой работой.”

Жаль, что дед наш не попался в жизни какому писателю: был бы яркий литературный персонаж. Говорил дед на нашем обычном городском диалекте: по-русски, но с белорусской фонетикой и с некоторым количеством белорусских слов. Но язык деда был яркий, образный, с богатой лексикой; говорил он эмоционально, с выразительной жестикуляцией. Ругательств дед не употреблял никогда, а нецензурные слова - только по прямому назначению, когда с ними короче  и  яснее.


Tags: воспоминание, люди-человеки, худлит
Subscribe

  • На ПМЖ !

    До октября я на болоте. Ах, как хорошо! Листьев, правда, ещё нет, только почки набухли. Но трава зелёная, лес набит печёночницей, птички поют. Кошки…

  • Утро в кошарии

    Сегодня я имел две содержательных беседы с двумя белчербешниками (один - скрытый и один разочаровавшийся). Подозреваю, что многих посетителей моего…

  • Посылаю синхросигнал

    Расскажу случай из СССР-ской жизни. С конца 70-х в СССР бурно стала развиваться телеобработка для ЭВМ Единой Серии (ЕС ЭВМ). Поскольку сама Единая…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment