murryc (murryc) wrote,
murryc
murryc

Categories:

Отменённый и забытый

Просмотрел новостные российские и белорусские сайты, пролистал ЖЖ. И нигде не встретил  упоминания, что 5 мая – День печати. Отменили этот праздник. Отменили и забыли.

[О том, что в Японии сегодня День мальчиков, я тоже нигде не нашёл. Точнее, в средние века праздник был в пятый день пятой луны (желающие могут посмотреть, когда был Восточный Новый год – первый день первой луны -, и пересчитать), но Япония теперь перешла на европейский календарь. В этот день положено украшать жилища, где есть мальчики 3-х, 5-ти и 7-ми лет, связками чернобыльника, только где его взять, чернобыльник? – он ещё не вырос в эту холодную весну.]

Но я о Дне печати. Я о нём помню. Для меня – праздник: я ведь кое-что напечатал.

Про научные работы говорить нечего, они все устарели. Было их порядочно, но сейчас ни одна не актуальна, разве что для историков науки. Таких значительных работ, чтобы остались в науке на несколько десятков лет, у меня не было.

Публицистики во время перестройки я напечатал тоже изрядно, но публицистика эта тоже будет интересовать только историков (если при дальнейшем наступлении «рынка» останутся ещё такие историки, которые будут интересоваться документами, а не подъелдыкивать своим хозяевам).

Остаться в памяти могли бы только художественные произведения. Несколько я написал, и они, возможно, ещё передаются из аккаунта в аккаунт, по крайней мере, до меня такие сведения время от времени доходят. Одну книжку едва не напечатали в литературном толстом журнале, я даже вёрстку получил. Но сам же её из журнала и снял.

Не очень большая книжка, 112 Word-страниц 12-м кеглем. О жизни в собственном доме во время перестройки. Ниже, под КАТ`ом я подробно описал причины, почему я отказал журналу, почему отказался от настоящей публикации под настоящим именем. Возможно, для кого-нибудь тут будут новые сведения о методах работы профессионалов в литературных журналах.
--------------------


Очень сложным путём, через знакомых знакомых знакомых, мой труд  попал в редакцию русскоязычного журнала. То есть, сначала я думал, что это русский журнал, но оказалось - русскоязычный. Сначала мне там наговорили кучу комплиментов, пообещали очень быстро напечатать и “взяли рукопись в работу”. “Работали” с рукописью два человека. Один изменил ей лицо, другой - другие, более важные части тела.
Редактор-”косметолог” не оставил без изменения ни один абзац. Больше половины правок - замена полного предложения неполным, замена существительного местоимением и вычёркивание повторов и вводных слов. Казалось бы, правки это безвредные: можно так, а можно и так. Но ведь я написал так! Я не против греческих и еврейских носов. Но не на моём же лице! Пиши сам, как тебе нравится, зачем менять мой язык? Представляю, что бы осталось от рукописи Платонова или Лескова в этом русскоязычном журнале. Я внимательно просмотрел все эти правки Косметолога и не принял ни одной: при использовании полных предложений и полных имён рассказ звучит неторопливо, а на каждой точке ясно прослушивается пауза для обдумывания того, что прочитано. Я именно этого и хотел,  а Косметолог не сумел этого понять.
Но эти правки меня ещё не очень возмутили. Ну, решил Косметолог оставить свой след в рукописи, думал, наверное, сделать как лучше. Возмутили меня правки, наносящие ущерб точности повествования. Например, я пишу: “Я был во дворе и смотрел на звёзды. Косметолог переправляет: “... смотрел на небо”. Да не на небо я смотрел! На звёзды! Это не одно и то же. Всё равно, если вместо “смотрел на реку” написать “смотрел на местность”. Почему такое недоверие к автору? Пишу: “... разобрать подобранный ящик”. Косметолог переправляет: ... найденный ящик”. Но важно-то ведь не то, что я ящик нашёл, а то, что я его подобрал. Неужели не видна разница? Пишу:... в затенённой части участка”, Косметолог переправляет: ... в затененном конце огорода”. С чего он взял, что эта часть у меня в конце огорода? Она вовсе не в конце, и не огород там вокруг, а сад. И так далее. Правок туча, и все они нарушают точность повествования, а именно к точности я стремился.
И уж совсем возмутили меня попытки “ухудожественить” мой труд. В главе “Ледяной грот” у меня есть фраза: потолок на веранде покрылся сплошной ледяной коркой, которая при электрическом свете искрилась, переливалась, осыпалась иногда пылью”. Косметолог вставляет худ. сравнения. Получается: ... искрилась, переливалась, словно северное сияние, осыпаясь иногда холодной пылью”. За одно только северное сияние Косметолога следовало бы трижды застрелить из рогатки. Во-первых, в нашей зелёной республике северного сияния не бывает, его почти никто из читателей не видел и, следовательно, применять такое сравнение некорректно и неуважительно по отношению к читателю. Во-вторых, это совсем не похоже. В-третьих, кто из нас, в конце концов, пишет? И что за штампы? Если бы я сравнивал что-либо с северным сиянием, то обязательно оговорился бы, где и когда я его видел, почему сравниваю с незнакомым читателю явлением, и применил бы русское название этого явления: “пазори”. За добавленное слово “холодной” Косметолога тоже следовало бы стукнуть солёным огурцом. Можно предположить, что пыль действительно была холодная, но так как за шиворот она мне не сыпалась и холод её я не ощущал, я не счёл нужным ввести это слово. И какой же ещё может быть ледяная пыль? И для чего было переделывать глагол на деепричастие? С деепричастием получается, что пыль осыпалась только когда искрилась и переливалась.
Таких художеств было приредактировано с десяток. Я упомяну ещё одно. Пишу: “... в тот момент, когда солнце вот-вот должно было высунуться из-за поля...”. Косметолог правит: ... когда солнце вот-вот должно было явить свой лик...”. То есть как это “явить лик”? Где это у солнца лик? Почему лик а не задница? У солнца - диск. Стараясь быть максимально точным, я даже пишу не “из-за горизонта”, потому, что горизонт - условность. Я пишу “из-за поля”, то есть, так, как оно было в действительности. А он - “лик”! Да чтоб ему этим ликом заборы расписывать! Редактором ещё, видите ли, работает, русские рукописи осмеливается корёжить. Небось ещё и гордится своими худ. творениями.
Обидело меня также непонимание Косметологом литературных приёмов. Обидело не тем, что перекорёжена моя рукопись, а тем, что человеку, не понимающему литературу и не умеющему писать, поручено управлять публикацией новых литературных произведений, и человек этот имеет право навязывать (и навязывает!)  этим произведениям своё лицо.
В подтверждение этого обвинения напишу, как Косметолог переделал самый  первый абзац моего произведения. У меня было так:
Всё своё детство, и юность, и молодость я прожил окнами на центральную улицу. Не Центральную, а центральную, а то есть в нашем городе улица Центральная, так она вовсе не в центре.
Город  наш большой, столичный ...
Косметолог переделывает:Все свое детство и молодость я прожил окнами на главный проспект столицы”.
Я много работал над первым абзацем и считаю, что он мне удался. Первый абзац задаёт тон всего произведения: спокойный, ироничный, а упоминание о жизни на центральной улице звучит нейтрально, без хвастовства, как простая констатация факта. В редакции Косметолога фраза звучит хвастливо, даже спесиво, а заявка на общий тон произведения отодвигается. Я действительно жил именно на главном проспекте столицы, а не просто на центральной улице. Но я не считаю это важным. Важно то, что я жил в центре города, вдалеке от частного сектора, что я ничего не знал о такой жизни. Этого Косметолог не понял. К тому же, не будучи, по-видимому, старожилом нашего города, он не знает, что в нашем городе “бугры”  жили и живут вовсе не на главном проспекте.
Очень часто правки Косметолога будучи по форме якобы чисто литературными, меняют смысл. Например, пишу:Ничего, без чего можно обойтись”. Косметолог переправляет: Ничего лишнего”. Но ведь это далеко не одно и то же! Есть туча вещей, которые совсем не лишние, но без которых можно обойтись. В отличие от идеи простой экономии, смысл был в том, чтобы ничего,  без чего можно обойтись, а не просто без лишнего.
И так весь мой труд от начала до конца. Я не поленился просмотреть и примерить к тексту каждую правку. По своей литературной ценности они делятся на две примерно равные группы: на вредные и ненужные. При этом ненужные - тоже вредные, так как меняют лицо произведения. Мне кажется, в разговоре с Косметологом я сумел бы опровергнуть любую его правку, но не все же вместе!  Как бы он себя чувствовал? Старался, понимаете ли, пять сотен правок сделал, а автор ни на одну не согласен! С этим не могла бы примириться его гордость, он обязательно стал бы настаивать на хотя бы части своих вредных и ненужных правок - и я решил не иметь с ним больше дела вообще. И фамилию его забыл.
После Косметолога с рукописью “работал” ещё один журнальщик, кажется, заведующий отделом. Этот оставил меньше следов, но его правки меняют не язык, не стиль, а всё направление, саму цель произведения. Я не нашёл в литературе, как называется тот, кто учиняет кастрацию, и решил назвать этого человека “секутор” (якобы по латыни и похоже на “усекатор”, хотя на самом деле переводится как “преследователь”). Помимо существенных правок-усечений оный редактор не поленился поубирать точки над ё. Поэтому я решил именовать его “ёсекутор”. По правилам (вернее, традициям) русского языка ё может быть только под ударением, но для этого русскоязычного редактора я решил сделать исключение, а то, что звучит как-то по-японски, так это даже лучше: сразу видно, что не наш человек.
На Косметолога я не держу зла. Его правки, будучи совершенно неуважительными к автору как литератору, уважительны и доброжелательны к автору как человеку. Правки Ёсекутора - напротив: недоброжелательны, неуважительны, заносчивы. В них кроме апломба пробивается какая-то раздражённость и, я бы даже сказал,  ущемлённость.
Самих правок немного, но ведь и человека надо не так уж много раз тыкнуть ножом, чтобы лишить жизни. Так же и рукопись. Ёсекутор убрал эпиграфы из Джугашвили, Романова, Талькова; убрал упоминания о милиции, об исполкоме, о нашем здравоохранении, о митингах и методах их показа по телевизору. Конечно, редакторы всегда всего боялись: а вдруг кому-то что-то не понравится. Редактора можно понять. Понять можно вообще всякого (ну, почти всякого). Но если всякого понимать, зачем тогда милиция? - говорил когда-то наш преподаватель подрывного дела. Я не хочу и не буду понимать Ёсекутора. Если убирать все острые вопросы, о чём тогда писать? А если не говорить ничего от себя,  а повторять только расхожие истины, то для чего писать?
Ещё Ёсекутор потребовал объяснить читателю, что “блуждающая звезда” - это планета, а слово “комменсалы” - заменил на “друзья”. Об этих незначительных и несущественных правках, на которые я мог бы, конечно, согласиться, хотя комменсалы - это никак не друзья, а нахлебники, я упоминаю только потому, что они вызвали у меня недоумение. У меня встречается более двух сотен кеннингов, эвфемизмов, реминисценций, скрытых цитат, профессиональных и жаргонных выражений. И вот уполномоченный по беллетристике выбирает из них  два самых безобидных и тычет в них пальцем: “Что это!?”.
У Косметолога недоверие к автору - следствие непонимания такого свойства произведения как “точность повествования”. Например, Косметолог просто не понимает, что я не случайно и не по незнанию русского языка пишу “три сирени”, а не “три куста сирени” - и переправляет мне это, откусывая у рукописи кусочек истины. Ёсекутор же сознательно и открыто выражает своё недоверие. Там, где я пишу, что прицепил к теремку табличку “ЛЮДИ”, утерянную милицейской машиной, он делает пометку, что табличка эта скорее всего от строительного вагончика. Но я видел, кем и как эта табличка была потеряна. Если в каком-либо утверждении я не уверен до конца, я никогда не забываю вставить слова “мне кажется”, “я полагаю” или что-либо подобное. Этому научили меня много лет работы в области  точных наук.
Некоторые случаи проявления недоверия меня всё-таки удивили. Там, где я пишу, что на прихваченном участке срубал крапиву топором, Ёсекутор пишет на полях: “Ну уж!”. Да уж! Ведь я потому об этом и написал, что случай нетипичный, выдающийся. Стебли крапивы были в палец толщиной, сухие и волокнистые, а земля была - спёкшаяся глина. С корнем крапиву было не вырвать и стебель не перервать. И вот я аккуратненько, точно под корень подрубал топором каждую крапивину, а потом, после того, как унёс и сложил срубленные стебли в компостную яму, киркой взрыхлял глину и выбирал красные крапивные корневища. А два лопуха среди этой крапивы имели такие крепкие, вязкие и упругие стебли, что я их спилил пилой, но не решился об этом написать, боялся, что не поверят. Так вот же, нашёлся такой, который не поверил и меньшему.
Особенно не понравились Ёсекутору места, где я высказывал свои соображения по поводу рынка, приватизации, кооперативов и т.п. По моим понятиям, это вообще не должно входить в его полномочия. Произведение художественное. Могу высказывать любые мысли, и, между прочем, не обязательно те, что сам думаю. Дело редактора следить, чтобы произведение не разжигало межнациональную и межконфессиальную вражду, не содержало излишнего натурализма и порнографии, не призывало к насильственной смене власти. Даже если бы это была публицистика, и то он мог бы только снабдить мой труд комментариями редакции, а  не чиркать мои фразы.
Фамилию Косметолога я забыл, а фамилию Ёсекутора не стал узнавать. Справедливости ради хочу отметить, что прочитал он мой труд внимательно. И два его замечания я учёл. В одном случае целый абзац попал в совершенно другую главу (видимо, моя техническая ошибка при работе с текстовым редактором), в другом - остался рудимент (абзац) от удалённой темы. Я много раз просматривал и редактировал эти участки текста и не замечал, а вот Ёсекутор заметил.
Довольно долго я носил в себе мысль передать описание моих сношений с сотрудниками русскоязычного журнала главному редактору оного журнала: пусть знает своих сотрудников. Останавливал меня опыт общения с нашей районной поликлиникой и некоторыми другими учреждениями. Опыт, который можно сформулировать русской пословицей: каков поп - таков и приход. Да ещё, забрав от Косметолога свою рукопись в фирменном конверте журнала, я заметил, что даже на фирменном конверте эти ребята не ставят точки над ё в названии собственного журнала. О чём тут говорить с главным редактором! Прощай, русскоязычный журнал.
Долго ещё я хотел отнести эти главы хотя бы Косметологу на, так сказать, недобрую память. А вдруг, прочитает, поймёт и исправится. Потом решил и этого не делать. А потом взял, да и отнёс. Нельзя отбирать у человека возможность покаяться. Нельзя заставить коня пить, но подвести к водопою - можно. Пей, Косметолог!  Но он не стал пить. Или гордыня обуяла, или просто не разбирается ни в языке, ни в литературе.
Tags: история, праздник, худлит
Subscribe

  • + "...алая заря..."

    Забыл я вчера, что вслед за "сосны да туман" должно следовать "алая заря". Но не было сегодня алой зари ни утром, ни вечером.…

  • Прабабье лето

    Кончилась (якобы) полоса ночных заморозков. Прошлой ночью ледок, однако, был, но инея утром на траве не было. потом покапало, а потом и Солнце…

  • Из-за леса светится половина Месяца

    Песню с такими словами исполнял какой-то сибирский хор. Ссылку записать не мог: некуда было и нечем, да ещё и слова такого не было. По радио слушал.…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments